Со страниц учебников и книг беларусам и беларускам неоднократно рассказывали о романтической и несчастной любви между Марылей Верещакой и Адамом Мицкевичем — классиком польской литературы, который родился в нынешнем Барановичском районе. Свои чувства они якобы пронесли через всю жизнь. На самом деле все было немного иначе — доктор исторических наук Вячеслав Швед поделился подробностями в своей статье «В тени Марыли Верещаки (Путкамер): Каролина Ковальская — муза Адама Мицкевича», опубликованном в последнем номере журнала Studia Białorutenistyczne.
Разрушенный мост построил роман
Начнем с каноничной истории отношений Мицкевича и Верещаки. В 1818-м 20-летний поэт приехал в гости к своим друзьям в поместье Тугановичи (сейчас это агрогородок Карчево Барановичского района). Там Мицкевич познакомился с их сестрой, Марылей Верещакой, которая была моложе него на год, и влюбился — «однажды и навсегда».
Девушка, правда, уже обручилась с графом Вавжинцем Путкамером. В феврале 1821-го она вышла за него замуж и переехала в имение в Больтиниках (деревня в Вороновском районе). «Адам, узнав об этом, стал похож на обугленное дерево», — так описывали его состояние. Поэт был в отчаянии и якобы мог решиться на самоубийство.
По легенде, Марыля еще четыре года хранила верность Адаму и с мужем жила «как с братом». Весной 1822 года поэт две недели гостил в Больтиниках: Путкамер считал, что его жена хорошо воспитана и не совершит непродуманного поступка — поэтому не мешал их обещнию. Известна и легенда о том, что во время того визита Путкамер дал влюбленным двух лошадей и отпустил их на целые две недели, мол, закрывал глаза на глупости молодой жены.
После той встречи Мицкевич и Верещака больше не виделись: осенью 1824-го поэта выслали в Россию за участие в тайных обществах, а в 1829-м он эмигрировал в Западную Европу. Однако они «эту любовь пронесли через всю жизнь».
Что было на самом деле? Мицкевич действительно был влюблен. Но продолжительность отношений с Верещакой и их масштаб были куда меньше, чем можно судить по текстам, на которые мы ссылаемся выше.
В 1819 году поэт закончил Виленский университет и в сентябре того же года отправился в Каунас, чтобы за шесть лет отработать в местной уездной школе стипендию, которую он получал во время учебы. Там он познакомился с Каролиной Ковальской (девичья фамилия — Вагнер) — дочерью виленского аптекаря. Ей было около 25 лет, то есть чуть больше, чем Адаму. Уже почти 10 лет Каролина была замужем и имела четверых детей (двух сыновей и двух дочерей). Старший сын был учеником Мицкевича.
Жили Мицкевич и Ковальская по соседству. Он — в здании бывшего иезуитского коллегиума, она — в доме напротив. Изображения этой женщины не сохранилось, но впечатление можно составить по описанию. «Женщину красивее трудно было бы представить. <…> Фигура, черты, взгляд, улыбка могли бы служить моделью скульпторам и художникам, тем более что ее одежда напоминала скорее артистические туалеты, а не образцы модных журналов», — вспоминал Антоний Одынец, поэт и друг Мицкевича. По его словам, Ковальская, с которой Одынец дружил на протяжении двадцати лет, «имела энергичный и независимый характер; была полна обаяния, достоинства и естественности в отношениях».
«Зная характер госпожи Ковальской, можно предположить, что она первой пожелала сблизиться с Мицкевичем и узнать этого нового ковенского учителя, <…>, особенно учитывая то, что уже ширилась его поэтическая слава и это пробуждало ее интерес. Возможно, от префекта школы она что-нибудь узнала о подавленности, донимавшей молодого учителя, и что это ее делом было вовлечь его в путешествия, которые помогли бы ему разогнать меланхолию», — считал исследователь Юзеф Третьяк. Подавленность, судя по всему, объяснялась невозможностью быть вместе с Верещакой.
Скорее всего, роман Мицкевича с Ковальской начался еще в ноябре 1819 года, когда муж Каролины, доктор медицины Юзеф Ковальский, уехал в другой город, а река Неман разрушила мост и на неделю сделала невозможным его возвращение.
Эрометр и никакого отчаяния от брака бывшей возлюбленной
«Никогда на меня Ковальская не производила большого впечатления, пока я не увидел, как она дует на жар под кофейником! Откуда же это? Румянец, а скорее жар, чрезмерный для нежного глаза, показался бы несентиментальным, не очень привлекательным, мне же явил в ее лице ангела, Венеру и т.д. и т.д. — словом, я решил не бывать у Ковальских целых два месяца», — писал Мицкевич своему другу, поэту Яну Чечоту, в начале 1820 года.
В том же письме он добавил: «Гута уже остыла, романтические огни погасли». Обычно это трактуют в прямом смысле: мол, поэт упоминал гуту (завод по изготовлению металлов или стекла), которую посетил в то время. Но Вячеслав Швед считает, что таким образом Мицкевич проводил параллель с состоянием своих чувств к Марыле.
В этом есть своя логика: в письмах Мицкевича к своему другу, поэту Томашу Зану, имение Тугановичи и фамилия Верещак впервые появились только в августе 1820 года. И это во время, когда в письмах уже хватало красноречивых подробностей о Ковальской.
Более того, и Мицкевич, и Зан, и Чечот, и Одынец принадлежали к тайным обществам филоматов и филаретов. Члены этих организаций придумали виртуальный эрометр — аппарат, похожий на термометр, предназначенный для измерения температуры любовных чувств. По нему Каролина Ковальская имела до 80 градусов из 100, а Марыля Верещака — всего 45.
Из писем Мицкевича из Ковно, датированных мартом 1821-го, друзья узнали, что чувства между ним и Ковальской только усилились. В том же месяце Франтишек Малевский писал Юзефу Ежовскому (оба — друзья поэта): «Адам, видимо, пролез через глаза (а точнее, видимо, через уши) к сердцу этой <…>. Описывает вечер, то есть ночь, которую провел с нею один на один. Всего, от забавы до печали, было, говорит, столько, сколько нужно, дыхание жгучее (высказывание госпожи Ковальской) и т.д., и т.п. Но все очень величественно».
Напомним, что за месяц до этого, в феврале 1821-го, Марыля Верещака вышла замуж. Но никакого отчаяния или намеков на самоубийство нет. Наоборот, Мицкевич радовался жизни. Каролина купила фортепиано (сама она на нем не играла) и организовывала музыкальные вечеринки, чтобы Адам мог ежедневно слушать любимую музыку. Она покупала новейшие немецкие книги, которые интересовали любимого, и выписывала иностранные журналы. Вместе они ездили на конные прогулки в окрестностях Ковно — позже последние были изображены в произведениях «Гражина» и «Конрад Валленрод».
Скандал и вызов на дуэль от мужа любовницы
Все это время муж Каролины не догадывался об их романе. В апреле 1821 года в доме Ковальских играли в карты Мицкевич, Каролина и некий Нартовский. Последний сказал что-то, что Адаму показалось неприятным, и он подал обидчику карту, сказав: «Лучше играй, а глупостей не говори».
«Когда тот [Нартовский] отбросил карты, Адам ударил его по уху так, что тот покатился по полу. Ковальская потеряла сознание. Нартовский попытался встать и скользил по вощеному полу; Адам схватил фонарь и бросил его в лоб Нартовскому. На шум прибежал Ковальский, обезоружил. Нартовский начал, в присутствии мужа, упрекать Ковальскую в ее тайном романе. Закончилось тем, что все разошлись», — вспоминал Франтишек Малевский, друг Мицкевича.
На следующий день Ковальский и Нартовский вызвали Мицкевича на дуэль: Ковальский — за бесчестие, принесенное дому, Нартовский — за избиение. На третий или четвертый день к Мицкевичу приехали секунданты из Вильно (ныне Вильнюс). Но дуэль не состоялась. Каролина попросила помощи у должностного лица, отвечавшего за школы — по сути, обратилась к начальнику поэта, который выступил как медиатор спора. После переговоров Ковальский пошел к Мицкевичу и спросил: «Любишь мою жену?»
«Ответы Адама удовлетворили его [Ковальского], и они пришли к согласию», — отмечает Швед. Но что именно ответил поэт, не уточняется. В итоге Нартовский извинился перед Ковальской и Мицкевичем. Также он предложил поэту извиниться перед Каролиной, но Адам отказался. В конце концов решили: если Мицкевич придет в дом Ковальских, то Нартовскому придется уйти и наоборот, чтобы оба одновременно не находились в одном помещении.
Весной 1821 года Малевский писал Ежовскому о Каролине, которая с мужем и дочерьми проводили секундантов обратно в Вильно: «Это была богиня; она хотела показать трем секундантам, что за нее нужно бороться; Адам был ангелом, подобным богу, глаза его лучились живым светом, позу имела выдающуюся, рад был, что вернулся добрый мир, важничал, что имеет такую любовницу, что перед друзьями может так хорошо, „как муж“, выступать».
В тот же день Мицкевич написал Чечоту, что Нартовский во второй раз вызвал его на дуэль. Ее также удалось избежать: договорились, что Нартовский сможет посещать дом Ковальских в любое время.
«Был в долине вчера (во вторник) в два часа в большую жару с дамой, которая позже подъехала, оставив дрожки на тракте. До безумия оставалось мало, но нас часто миновали крестьяне, рубившие хворост, и это защитило нас от неэстетичных соблазнов», — добавлял Мицкевич в том же письме. Однако дальше произошел конфликт: «Но в конце меня немного смутило сильное и даже страшное, с другой стороны, заявление, что я во всем виноват, поскольку к этому приучил; поставлен вопрос на тему каникул, и сцена закончилась меланхолично».
Это были первые намеки на будущее расставание.
Отдых на море — и конец истории
В мае 1821 года Мицкевич заболел и был вынужден лежать в постели. Каролина заботилась о нем. «Да, я был до безумия эстетичным во времена этих дуэлей. Но теперь, к сожалению, представь себе, если можешь, богиню с волосами, переливающимися на плечах, среди муслинов, на чудесном ложе, в красивой комнате. На эту богиню смотрю ежедневно, но эстетика выветрилась», — писал поэт другу Онуфрию Петрашкевичу.
Осенью того же года чувства между Мицкевичем и Ковальской охладели, но отношения продолжались. В мае 1823-го в Ковно приехал Антоний Одынец. Мицкевич беспокоился, так как не знал, куда положить гостя. Но на помощь пришла Каролина, которая постелила диван и доставила к нему кресла.
В самом начале осени 1823 года Мицкевич писал Чечоту о своем желании выехать из Ковно в Вильно, так как местные ученики ему наскучили. «Здесь у меня подруга, приносящая наслаждение, хотя я и так тяжело сношу; мы привыкли к разговорам, к замечаниям, к совместному времяпрепровождению. Мой отъезд очень ее огорчит», — писал он, очевидно, о Ковальской. Заметим, что в прошлом, 1822-м, году Адам две недели прогостил у Марыли Верещаки. Но судя по контексту, их отношения в то время носили платонический характер.
В мае 1823 года Мицкевич окончательно разорвал связи с Марылей, а затем направился на отдых на Балтийское море, недалеко от современного Калининграда, где уже находилась Каролина со своей 16-летней племянницей. Там он узнал об аресте Яна Чечота — начиналось дело филоматов и филаретов. Из-за этого Мицкевич срочно вернулся в Ковно, так как выехал из России нелегально, без паспорта. Судя по всему, он не хотел еще одного обвинения.
В октябре 1823 года Мицкевича тоже арестовали. Ковальская была среди тех, кто помогал как ему, так и другим арестованным. Она встречала Адама при выходе из тюрьмы в апреле 1824 года, поселила его с Одынцом на своей виленской квартире, а после организовала Мицкевичу жилье у своей сестры в Вильно. В том же году поэта отправили в ссылку в Россию. Туда он поехал через Ковно, где задержался на три дня. Возможно, в это время он жил в доме Ковальских. С тех пор Каролина и Адам больше не виделись.
Стилизованный миф
Спустя 30 лет после описанных событий Ковальская сказала Одынцу, что Мицкевич «был для нее в жизни высшим идеалом человека, духом которого вдохновлялась сама».
Исследователь Богдан Урбанковский так писал об отношениях Мицкевича с Ковальской: «Это была его первая истинная, до конца воплощенная любовь — любовь, полная взаимного восхищения, но и чувственных наслаждений, которую может дать только опытная женщина, любовь, связанная с материнской опекой (а поэт как раз потерял мать!), но и с драматическими ссорами, <…>, любовь, которая закончилась расставанием, в котором ни один из них не был виноват. В их отношениях было все, что могло быть в любви. Без этого всего — без волнения, нежности, даже ссор — любовь была бы лишь пустым словом».
Ковальская умерла в ноябре 1855 года. Мицкевич пережил ее на 10 дней. Марыля Верещака ушла в мир иной в 1863-м.
Но почему на долгие годы о Ковальской забыли, а речь шла исключительно о Верещаке? Как отмечала исследовательница Дорота Самборская-Кукуть, «в определенной степени эти отношения (Марыли и Адама. — Прим. ред.) были стилизованы под романтический миф, чтобы удовлетворить общественный спрос на идеальную любовь».
Образ Марыли как идеальной платонической возлюбленной появился в биографии Мицкевича, написанной его сыном. Позже это мнение получило широкое распространение. Кроме того, вероятно, объяснение у этого довольно прозаическое: замужняя многодетная женщина не подходила под концепцию «идеальной любовницы», поэтому на века осталась в тени.
Читайте также
